15 июл 2014

Почему карнавала опять не будет

Мария Элькина

На прошлой неделе стало известно, что концертный зал на Васильевском острове, так называемый «театр Аллы Пугачёвой», построен все-таки не будет. Новость эту следует относить в разряд плохих, и далеко не только потому, что Петербургу не помешал бы красивый концертный зал.

Pugecheva-Arena_credit-POPULOUS1

Хоть сколько-нибудь заметные проекты зарубежных архитектурных бюро в Петербурге терпят одну неудачу за другой. У нас за последнее время много чего не реализовали: вторую сцену Мариинского Эрика Мосса, её же в исполнении Доменика Перро, реконструкцию Главного штаба Рема Колхаса, жилой дом Эрика ван Эгераата, театр Бориса Эйфмана по проекту UN Studio, зоопарк в Юнтолово Beckmann-N’Thepe Architects, Апраксин двор Wilkinson Eyre Architects.

Причины всякий раз разные – то застройщик не справляется с техническими сложностями, то экологи против, то чиновники не дают необходимых согласований, то специалисты по охране наследия возмущаются, то градостроительный совет видит в проекте опасность для города. Можно подумать, что над яркими архитектурными проектами в Петербурге светит какая-то несчастливая звезда, всякий раз определяющая их печальную судьбу

Театру Аллы Пугачёвой помешал генплан. Оказалось, что на этом участке должна пройти дорога. Инвесторы с архитекторами предлагали решить эту проблему – изменить проект таким образом, чтобы дорога могла пройти прямо сквозь здание. Ответа в КГА на своё предложение они так и не получили, и теперь будут подавать в суд, чтобы вернуть инвестиции.

Впрочем, не только чиновники сыграли свою роль в решении судьбы новой концертной площадки. Первым и главным её противником стал депутат Алексей Ковалёв – видный общественник, неустанно борющийся за сохранение качества нашей городской среды.

Два года назад Алла Пугачева объявила о том, что строить концертный зал, временно носящий её имя, будут по проекту британского бюро Populous. Слово «populous» в переводе с английского означает «густонаселённый»: студия специализируется на сооружении стадионов и больших площадок для выступлений. Именно они строили стадион к Олимпийским играм в Сочи, а до этого – в Лондоне. Для Петербурга они спроектировали неправильный многогранник, облицованный перфорированным алюминием – конечно, не новое слово в архитектуре, но эффектную, заметную постройку. Опыт британцев к тому же был гарантией радующих глаз интерьеров и отсутствия проблем с логистикой, вроде очередей на парковку и в буфеты.

Идея, что всякое новое сооружение в городе должно быть предметом дискуссии разного профиля профессионалов, совершенно верна, но почему-то о ней вспоминают, только когда речь идёт о каком-нибудь ярком проекте зарубежного архитектурного бюро. В Петербурге строятся и планируются страшные вещи: в самом центре Петроградской стороны вырастают монстры вроде бизнес центра Сенатор по проекту Дмитрия Лагутина, виды на набережные Невы каждый год прирастают все новыми уродливыми сооружениями, спальные районы, не обладающие базовыми признаками городской среды, расползаются с пугающей скоростью. Однако жертвами чиновничьего контроля, архитекторского радения за чистоту стиля и интеллигентских протестов становятся только единичные, и, что греха таить, наиболее удачные архитектурные инициативы.

______________________1

Скажем, строительство театра Бориса Эйфмана по проекту знаменитого голландского офиса UN Studio казалось недопустимым вторжением в городскую среду, а нелепый, громоздкий комплекс судов с ещё более нелепым театром Максима Атаянца особых возражений не вызывает. Норманну Фостеру сооружать стеклянные навесы в Новой Голландии нельзя, а Никите Явейну неумело превращать дворы Росси в атриумы можно. Строить на Петроградской стороне жилые башни-муравейники можно, а дом Эрика ван Эгераата на Мойке, 102, нельзя. Зато можно на том же месте строить тяжеловесный серый дом с карикатурными башнями по проекту Евгения Герасимова. Перекрыть куполом Апраксин двор нельзя, а сносить Никольские ряды можно. Можно намывать новые территории, чтобы строить на них сомнительного качества недвижимость «бизнес класса», но построить концертный зал, под которым проходила бы дорога – нельзя. Хотя этот зал, несомненно, разнообразил бы виды «новой» части Васильевского острова и досуг людей, живущих вокруг. Пока главное развлечение для них – торговый мол «Шкиперский», который тоже, кстати, построить почему-то было можно.

От кого же исходит это бесконечное «нельзя»? В городе есть несколько заинтересованных в строительстве групп: чиновники комитетов Смольного, архитекторы, заседающие в градсовете, специалисты по охране наследия, девелоперы, общественные деятели и условно оппозиционные депутаты законодательного собрания.

Все эти группы профессионалов находятся друг с другом в бесконечной и, кажется, непримиримой дискуссии. Градостроители обвиняют архитекторов в излишней любви к «красивостям», архитекторы девелоперов – в жадности, девелоперы чиновников – в безответственности, общественные деятели обвиняют всех во всех смертных грехах.

Однако когда речь заходит о каком-то потенциально важном для города, красивом проекте, все эти непримиримые стороны неожиданно приходят к подозрительному согласию. Аргументация у всех может быть разная, но вывод всегда один – этот проект не может быть реализован в Петербурге. Случается, что об этом говорят с сожалением, иногда даже с пониманием, но никто никогда не возмущается и не протестует всерьёз. Исключение иногда составляют девелоперы, для которых существующие правила игры могут быть не только удобными, но и обременительными.

Дело, вероятно, в том, что дискуссии и споры между означенными сторонами – это в большой степени видимость, нацеленная на то, чтобы избежать демонстрации истинных объединяющих мотивов. Все они, на самом деле, кровно заинтересованы в сохранении любой ценой существующего положения вещей, недопущении ему альтернатив и конкуренции. Главная задача системы – самосохранение. Она никогда не обозначается вслух и скорее всего не осознается, но именно она под разными предлогами неизменно реализуется, когда на пороге появляется чужак. Он обязательно или придумывает нечто технически невыполнимое, или плохо готовит документы, или нарушает какие-то там регламенты, или просто «не чувствует дух Петербурга».

Стоит убрать негласный заградительный барьер, препятствующий появлению качественного архитектурного продукта извне, как выяснится, что он настолько же лучше того, который есть сейчас, насколько BMW пятой серии лучше подержанной Лады. Окажется, что Рем Колхас бережнее обращается с памятниками архитектуры Петербурга, чем Никита Явейн, что Эрик ван Эгераат более тонко работает с контекстом, чем Евгений Герасимов, что концертный зал одним своим видом может создавать ощущение праздника. А это недопустимо, потому что тогда станет понятно, что у нас есть выбор. Что есть альтернатива и Объединению архитектурных мастерских, и Институту Генплана, и методам сохранения старого города. Что, вообще говоря, все эти ужасы, которые мы наблюдаем из года в год за строительными заборами, не предписаны нам роком, а являются результатом работы известных людей, в то время как есть другие люди, которые могут то же самое делать намного лучше. Ещё чего доброго может оказаться, что петербуржцам нравится современная архитектура, что она далеко не у всех вызывает аллергию. И тогда уже точно все пропало, потому что именно мифическая ненависть к современной архитектуре является главным предметом спекуляций местных профессиональных сообществ. В качестве устрашающего примера для них за последние годы произошли стремительные перемены в Москве, где конкурсы все больше выигрывают иностранцы или молодёжь, а Институт Генплана возглавила молодая Карима Нигматулина. И это при том, что в Москве на два порядка сильнее своя архитектурная школа.

Бог с ним, с театром Аллы Пугачёвой, можно и без него жить. Хуже другое: случай с Populous косвенно продемонстрировал, что лучше, несмотря на обещания, заверения и старания, не будет, что существует некая монополия, которая не только не способствует, но и противостоит сколько-нибудь серьёзным положительным изменениям в архитектуре Петербурга. То, что издалека кажется системой сдержек и противовесов, на практике работает как замкнутый круг. Пока эта монополия существует, город может становиться только хуже, потому что ничего лучшего, чем сейчас, она производить не способна. Давно пора законодательно и фактически её упразднить. У нас же есть заводы Toyota и Ford, наши футбольные клубы тренируют голландцы и итальянцы, мы предпочитаем финские йогурты российским и пользуемся айфонами. Мы, несмотря на гордость и предубеждения, все же привыкли к конкуренции и в быту уже без неё не можем обойтись. Тем более странно обходиться без неё в архитектуре – ведь тут речь идёт не только о сиюминутном удобстве, но и о том, что мы оставим после себя нестираемым следом. Петербуржцы, между прочим, как никто другой привыкли, глядя на красивые здания, произносить звучные нерусские имена их авторов.

Источник: art1.ru